Почему новое знакомство целиком поглотило васю

Book: Неубивающий

Ответ на вопрос: Повесть в дурном обществе вопрос 1:почему новое знакомство целиком поглотило Васю. Это зрелище заворожило меня, целиком поглотило, но: тут я услышала за спиной на это новое знакомство меня: обрек непревозмогаемый интерес к скатам. . Незадолго до знакомства со мной, Вася, оглядевшись, обратил. В дружбе с Валеком и Марусей Вася нашёл настоящих, верных и преданных друзей, которые понимали его. И он понимал если бросит.

Отстрелялись, и пять человек, покинуло полигон. Они подошли к дымившемуся на окраине костру. Мастер МОСС самолично приложил к их левым ладоням раскаленное клеймо. Вот и первые в этом году выпускники школы. Обожженное место присыпали черным порошком и ученики, то есть уже полноправные МОСС, подняли руки вверх, показывая всем метку изображающую наконечник стрелы с тремя зазубринами на одной стороне.

Пока проходила церемония, Вася спросил стоявшего рядом Гунинбиля: Осенью происходит пересдача, кто не справится, получит две или одну зазубрину на клейме и будут считаться окончившими школу, но это МОСС низших порядков.

А десятый и последний ранг присваивается Неубивающему Интересную и познавательную для Василия беседу пришлось прервать, экзамен продолжился. Напротив парней, в ста шагах, встали пять человек в очень толстых куртках из кожи и плетеных масках на лицах.

Шрам выдал ученикам стрелы с тупыми наконечниками. Всего у вас двадцать стрел. Вася выпустил первую стрелу, за соседями он не следил, не до того. Ох, и удивился же он! По мере их приближения, Вася позволил себе промахнуться только один. Каждому, в соответствии с результатами, сделали отметку на левой руке. Двое получили метку с пятью зазубринами, у одного их было шесть, а Вася и Гунинбиль получили по семь! Вася хотел было сказать ему что-нибудь утешительное, но в голове мысли не рождались.

Все ученики и преподаватели выстроились полукругом и внимали словам Мастера. Пожалуй, впервые сразу двум МОСС присвоен седьмой ранг!

Что меня, как Мастера и вашего наставника, радует вдвойне Речь продолжалась, Васе надоело слушать напыщенные фразы, и он тихо спросил Гунинбиля: Но терпение и труд Желаю удачи, знаю, ты не подведешь самого. Пока друзья разговаривали, Мастер МОСС закончил торжественную часть, и все, выпускники, ученики и преподаватели потянулись к столовой.

Сегодня обещали праздничный обед, в честь новоиспеченных бойцов. Повара потрудились на славу! Блюда были представлены на любой вкус, обделенных и недовольных не оказалось. Это мысль, - ехидно заметил Гунинбиль. Нет уж, лучше топай домой, а мы как-нибудь.

Верзиль, ты согласен со мной? Его против Убийцы выставили, ну тот и Выйти с копьем против клинка? Вот ты и раскрыл карты, - хлопнул его по плечу Хранвиль. Дашь нам знать, когда состоится ваше рандеву?

Великий Дух нам свидетель! Друзья соединили руки, и что-то неуловимое промелькнуло в воздухе, словно солнце блеснуло на пожухлой листве берез, скрепляя клятву навеки А праздник тем временем продолжался и на четверых друзей никто не обращал внимания, разве что Мастер МОСС догадывался, уж больно довольное было выражение лица Девять человек, взяв выбранное ими оружие, покидали школу. Все учащиеся высыпали провожать.

Вася не стал брать ни лук, ни копье. Ему некуда было идти в этом мире. Иди и скажи ему следующее: Старик встретил Василия на пороге своего дома. Стать просто МОСС, это не для. Пошли завтракать, чай стынет. Вася вошел вслед за учителем в избенку и расположился на привычном месте - жутко неудобной лавке.

Вы говорили, что планета, возможно, та же, только время течет по-другому. Делали, смешивали, варили, но что взрывалось у вас, у нас просто мирно сгорает. Вижу, ты поел, пошли на тренинг. Десять дней пролетели как. Семилетнее обучение для него превратилось в двухмесячное.

С учениками Вася больше не пытался сблизиться, держался со всеми ровно-доброжелательно, но на дружеские отношения сам не шел и других не подпускал. План тренировок ИХОСС гораздо жестче, чем на отделении МОСС, свободного времени и того меньше, а его гнали, как на пожар, но в результате Василий получил навыки сражения на мечах, ножах, секирах и Такого потока знаний Василий не получал никогда! Первый же тренинг и последующая тренировка повергли его в легкую панику, но решимости не убавили.

Месяц упорных занятий вымотал старого учителя. Но на первых тренировках они его размазывали по полу, вертели им как хотели. Эти парни тренировались от рассвета до заката, даже послеобеденное время, когда все другие ученики отдыхали, эти отрабатывали удары и блоки, даже игры превращались в единоборства. И так десять лет! Упорные ребята, ничего не скажешь Вася не сразу втянулся в ритм жизни отделения НИОСС, но, благодаря тренировкам с Мастером-смотрителем, адаптация к новым нагрузкам прошла проще.

Его и так крепкие мышцы приобрели твердость стали. Скорость движений возросла многократно, этому везде учили особо тщательно. Любимым занятием учеников было кидать друг в друга небольшие кожаные мячи и ловить их, в любое время, в любом месте, так они развлекались и тренировали реакцию. Поймать на лету стрелу? Это уже не удивляло Васю, они это делали каждый день на тренировках. Встретиться с настоящим клинком, мастером меча? И это еще вопрос - кто кого победит Будьте быстры, как молния, как взгляд, опережайте мысль противника и вы победите самого сильного врага!

Естественно, это принесло свои плоды Но это самое трудное. Хранитель и отказать может и наказать. Дойдешь и ничего не узнаешь? Все знает только Бог! А люди лишь крохи с его стола подбирают. Хранитель простой бессмертный, но с божественным началом, впрочем, как и все люди Все, закончим об. Надо нам немного потрудиться перед твоим посещением пещеры. Дурная у меня привычка цитировать чужие слова, только обычно их коверкаю или изменяю смысл, - объяснил свою выходку Вася.

Садись на пол и сосредоточься. Василий сконцентрировал все внимание на своей персоне, как учили, отбросил постороннее и Я, я и не знаю Василий не спеша, надел сапоги, куртку и, поклонившись в самые ноги, вышел. Им больше не о чем было говорить, они знали друг о друге больше, чем кто-либо, даже о самих себе люди порой знают меньше Вася был потрясен, это как прожить две жизни, но, пусть покажется странным, усталости он не чувствовал.

Наоборот, прилив сил, сначала потек тоненьким ручейком, но разросся в мощный поток, затопил и переполнил его тело и душу. Предстоящую дорогу он ЗНАЛ. Ноги несли вверх, все выше и выше. Ясно прорисовалась вершина горы. Глаза птички затягивало слепой пленкой. Глядя на птичку, и я начинал зевать, меня пробирало ознобом, губы мои тряслись. Я засыпал под тихий, неслышный дождь и думал о том, что хорошо бы посадить на "моей земле" дерево. Выросло бы оно большое-пребольшое, и птичка свила бы на нем гнездо.

Я закопал бы плоды шипицы под деревом: В один жаркий, солнечный день, когда болезнь моя утихла и мне даже стало тепло, я пошел за баню и нашел там росточек с коричневым стебельком и двумя блестящими листками. Я решил, что это боярка, выкопал и посадил за сараем. У меня появилась забота и работа. Ковшиком носил я воду из кадки и поливал саженец. Он держался хорошо, нашел силы отшатнуться от тени сеновала к свету. Часами смотрел я на спой саженец. Мне он начинал казаться большой остроиглой бояркой.

Вся она была густо запорошена цветами, обвита листвой, потом на ней уголочками загорались ягоды с косточкой, крепкой, что камушек. На боярку прилетала не только мухоловка, но и щеглы, и овсянки, и зяблики, и снегири, и всякие другие птицы.

Всем тут хватит места! Дерево-то будет расти и расти. Конечно, боярка высокой не бывает, до неба ей не достать. Но выше сеновала она, пожалуй, вымахает. Я вон как ее поливаю!

Однако саженец мой пошел не ввысь, а вширь, пустил еще листья, из листьев -- усики. На усиках маковым семечком проступили крупинки, из них вывернулись розоватые цветочки. К этой поре я уже стал маленько слышать, пришел к бабушке и прокричал: Бабушка пошла со мной за сеновал, оглядела мое хозяйство. Бабушка погладила меня по голове и прокричала в ухо: И я понял, что это вовсе не дерево.

Саженец мой, по заключению бабушки, оказался дикой гречкой. Я даже ходить за сеновал бросил, да и болезнь моя шла на убыль, и меня уже отпускали бегать и играть на улицу с ребятами соседа нашего -- дяди Левонтия. Осенью бабушка вернулась из лесу с большой круглой корзиной. Посудина эта была по ободья завалена разной растительностью -- бабушка любила повторять, что кто ест луг, того Бог избавит от вечных мук, и таскала того "лугу" домой.

Из-под травы и корней сочной рыбьей икрой краснели рыжики и на самом виду выставлен подосиновик, про который такая складная загадка есть: Я любил пошариться в бабушкиной корзине.

Там и мята, и зверобой, и шалфей, и девятишар, и кисточки багровой, ровно бы ненароком упавшей туда брусники -- лесной гостинец, и даже багровый листик с крепеньким стерженьком -- ер-егорка пал в озерко, сам не потонул и воды не всколебнул, да еще эта модница осенняя, что под ярусом -- ярусом висит, будто зипун с красным гарусом -- розетка рябины.

В корзине, как у дядюшки Якова -- товару всякого, и про всякое растение есть присказка иль загадка, складная, ладная. В корзине обнаружилось что-то, завязанное в бабушкин платок. Я осторожно развязал его концы. Высунулась лапка маленькой лиственницы. Деревце было с цыпленка величиной, охваченное желтым куржаком хвои. Казалось, оно вот-вот зачивкает и побежит. Мы пошли за сарай, выкопали коноплю, крапиву и сделали для маленькой лиственницы большую яму.

В яму я принес навозу и черной земли в старой корзине. Мы опустили лиственницу вместе с комочком в яму, закопали ее так, что остался наверху лишь желтый носок. И опять я начал видеть в мечтах высокое-высокое дерево.

И опять жило на этом дереве много птиц, и появлялась на нем зелененькая, а осенью желтая хвоя. Но все же были у меня кое-какие сомнения насчет саженца. И как только бабушка принималась за спокойную работу, садилась прясть куделю, я приставал к ней с одними и теми же расспросами: Лиственницы маленькие не растут.

Только деревья, батюшко, растут для всех, всякая сосна в бору красна, всякая своему бору и шумит. Сейчас вот оно уснуло до весны, зато весной начнет расти быстро-быстро и перегонит тебя Бабушка еще и еще говорила. В руках у нее крутилось и крутилось веретено. Веки мои склеивались, был я еще слаб после болезни и все спал, спал, И мне снилась теплая весна, зеленые деревья.

А за сараем, под сугробом тихо спало маленькое деревце, и ему тоже снилась весна. Гуси в полынье Ледостав на Енисее наступает постепенно. Сначала появляются зеркальные забереги, по краям хрупкие и неровные. В уловах и заводях они широкие, на быстрине -- узкие, в трещинах. Но после каждого морозного утра они все шире, шире, затем намерзает и плывет шуга.

И тогда пустынно шуршит река, грустно, утихомиренно засыпая на ходу. С каждым днем толще и шире забереги, уже полоса воды, гуще шуга. Теснятся там льдины, с хрустом лезут одна на другую, крепнет шуга, спаивается, и однажды, чаще всего в студеную ночь, река останавливается, и там, где река сердито громоздила по стрежи льдины, остается нагромождение торосов, острые льдины торчат так и сяк, и кривая, взъерошенная полоса кажется непокорно вздыбленной шерстью на загривке реки.

Но вот закружилась поземка, потащило ветром снег по реке, зазвенели льдины, сдерживая порывы ветра; за них набросало снегу, окрепли спайки. Скоро наступит пора прорубать зимник -- выйдут мужики с пешнями, топорами, вывезут вершинник и ветки, и там, где взъерошилась река, пробьют в торосах щель, пометят дорогу вехами, и вот уж самый нетерпеливый гуляка или заботами гонимый хозяин погонит робко ступающего меж сталисто сверкающих льдин конишку, сани бросает на не обрезанных еще морозами глыбах, на не умягченной снегами полознице.

Но как бы ни была круга осень, как бы густо ни шла шуга, она никогда не может разом и везде усмирить Енисей. На шиверах, порогах и под быками остаются полыньи. Самая большая полынья -- у Караульного быка. Здесь все бурлит, клокочет, шуга громоздится, льдины крошатся, ломаются, свирепое течение крушит хрупкий припай. Не желает Караульный бык вмерзать в реку. Уже вся река застыла, смирилась природа с зимою, а он стоит в полой воде. Уже идут по льду первые отчаянные пешеходы, осторожно прощупывая палкой лед перед собой; появилась одинокая подвода; затем длинный, неторопливый обоз -- но у быка все еще колышется пар и чернеет вода.

От пара куржавеют каменистые выступы быка, кустики, трава и сосенки, прилепившиеся к нему, обрастают толстым куржаком, и среди темных, угрюмых скал Караульный бык, разрисованный пушистыми, до рези в глазах белыми узорами, кажется сказочным чудом. Однажды после ледостава облетела село весть, будто возле быка, в полынье, плавают гуси и не улетают.

Гуси крупные, людей не боятся, должно быть, домашние. И в самом деле, вечером, когда я катался с ребятами на санках, с другой стороны реки послышались тревожные крики.

Можно было подумать, что там кто-то долго, настойчиво и нестройно наяривал на пионерском горне. Гуси боялись наступающей ночи. Полынья с каждым часом становилась меньше и меньше. Мороз исподволь, незаметно округлял ее, припаивал к закрайкам пленочки льда, которые твердели и уже не ломались от вихревых струй. На следующий день оравой мы перешли реку по свежей, еще чуть наметившейся тропинке и приблизились к быку.

Один по одному забрались на выступы обледенелого камня и сверху увидели гусей. Полынья сделалась с лесную кулижку величиной. Там, где вода выбуривала тугим змеиным клубком и кипела так, словно ее подогревали снизу громадным костром, еще оставалось темное, яростное окно. И в этом окне металась по кругу ошалевшая, усталая и голодная стайка гусей. Чуть впереди плавала дородная гусыня и время от времени тревожно вскрикивала, подплывала к хрупкому припаю, врезалась в него грудью, пытаясь выбраться на лед и вывести весь табун.

Мне и прежде доводилось видеть плывущих среди льдин гусей. Где-то в верховьях Енисея они жили себе, жировали и делались беспечны так, что и ночевать оставались на реке.

Кончалось это тем, что ночью их, сонных, оттирало от берега настывшим закрайком, подхватывало шугой, выталкивало на течение, к утру они уже оказывались невесть где и в конце концов вмерзали в лед или выползали на него и мучительно погибали на морозе. А эти все еще боролись. Их подбрасывало на волнах, разметывало в стороны, будто белый пух, и тогда мать вскрикивала коротко, властно.

И мы понимали это так: Держаться ближе ко мне! Он поворачивался навстречу струе грудью, пытался одолеть течение, но его тащило и тащило, и когда пригнало ко льду, он закричал отчаянно о помощи. Мать бросилась на крик, ударяя крыльями по воде, но молодого гуся притиснуло ко льду, свалило на бок, и, мелькнув беленькой бумажкой под припаем, словно под стеклом, он исчез навсегда. Гусыня кричала долго и с таким, душу рвущим, горьким отчаянием, что коробило спины. Спасти бы их, -- сказал мой двоюродный брат Кеша.

Ребятишки-ребятишки, но понимали, что с Енисеем шутить нельзя, к полынье подобраться невозможно. Обломится припай -- мигнуть не успеешь, как очутишься подо льдом, и закрутит, будто того гуся -- ищи-свищи. И вдруг разом, как это бывает у ребятишек, мы заспорили. Одни настаивали -- подбираться к полынье ползком. Другие -- держать друг дружку за ноги и так двигаться. Третьи предлагали позвать охотников и пристрелить гусей, чтобы не мучились.

Кто-то из левонтьевских парней советовал просто подождать -- гуси сами выйдут на лед, выжмет их из полыньи морозом. Мы спустились с быка и очутились на берегу возле домов известкарей. Много лет мои односельчане занимались нехитрым и тяжелым промыслом -- выжигали известку из камня. Камень добывали на речке Караулке, в телегах и на тачках возили в устье речки, где образовался поселок и поныне называющийся известковым, хотя известку здесь давно уже не выжигают.

Сюда, в устье Караулки, сплавлялись и плоты, которые потом распиливались на длинные поленья -- бадоги. Какой-то залетный, говорливый, разбитной, гулеванистый народ обретался "на известке", какие-то уполномоченные грамотеи "опра", "торгхоза", "местпрома", "сельупра", "главнедра" грозились всех эксплуататоров завалить самолучшей и самой дешевой известкой, жилища трудового человечества сделать белыми и чистыми.

Не знаю, предпринимательством ли своим, умно ли организованным трудом, размахом ли бурной торговли, но известкари наши одолели-таки частника, с рынка его выдавили на самый край базара, чтобы не пылило шибко. До недавних считай что дней властвовала торговая точка на красноярском базаре, сбитая из теса, на которой вызывающе большая красовалась вывеска, свидетельствующая о том, что здесь дни и ночи, кроме понедельника, в любом количестве отпускается, не продается -- продает частник-шкуродер, тут предприятие -- вот им-то, предприятием, не продается, а отпускается продукция Овсянского из-го з-да.

Со временем, правда, вывеску так запорошило белым, что никакие слова не угадывались, но торговая точка всей нашей округе была так известна, что, коли требовалось кому чего пояснить, наши односельчане весь отсчет вели от своего торгового заведения, для них в городе домов и магазинов главнее не.

Вообще-то он был. Михаил, вполне взрослый человек, но так уж все его звали на селе -- Мишка и Мишка. Он нарядно и даже модно одевался, пил вино не пьянея, играл на любой гармошке, даже с хроматическим строем, слух шел -- шибко портил девок. Как можно испортить живого человека -- я узнал не сразу, думал, что Мишка их заколдовывает и они помешанные делаются, что, в общем-то, оказалось недалеко от истины -- однажды этот самый Мишка на спор перешел Енисей во время ледохода, и с тех пор на него махнули рукой -- отчаянная головушка!

В его черных глазах искрились удаль и смех, на носу и на груди блестел пот, весь он был в пленках бересты, кучерявая цыганская башка сделалась седой от пленок, опилок и щепы. Мы рассказали Мишке про гусей. Он радушным жестом указал нам на поленья. Когда мы расселись и сосредоточенно замолкли, Мишка снял шапку, потряс чубом, выбивая из него древесные отходы, вынул папироску, постучал ею в ноготь -- после получки дня три-четыре Мишка курил только дорогие папиросы, угощая ими всех без разбору, все остальное время стрелял курево -- прижег папироску, выпустил клуб дыма, проводил его взглядом и заявил: Надо им, братва, помочь.

Нам сразу стало легче. Докурив папироску, Мишка скомандовал нам следовать за ним, и мы побежали на угор, где строился барак. И вот мы бросаем доски, ползем меж торосов к припою. Под козырьком льдин местами еще холодеют оконца воды, но мы стараемся не глядеть. Ему нельзя на доску -- он тяжелый. Когда заканчивается тесина, он просовывает нам другую, мы кладем ее и снова ползком.

Мишка ждал, стоя на тесине, по которой я уже прополз, и наготове держал другую, длинную, белую, гибкую. Я опустился на нее животом и сквозь рубаху почувствовал, какая она горячая, а под горячим-то трещит лед, а подо льдом: Спаси и помилуй люди Твоя Они отплыли к противоположному от меня закрайку полыньи, встревоженно погагакивая.

Book: Неубивающий

Гуси сбились в плотный табунок, вытянув шеи, глядели на. Вдруг что-то зашуршало возле моего бока, я обмер и, подумав, что обломился лед, уцепился за доску и собрался уже заорать, как услышал: Доска доползла до воды, чуть прогнула закраек, раскрошила.

Кончиками онемевших пальцев я держал тесину, звал, умолял, слизывая слезы с губ: Мать-гусыня поглядела на меня, недоверчиво гагакая, поплыла к доске. Все семейство двинулось за. Возле доски мать развернулась, и я увидел, как быстро заработали ее яркие, огненные лапы.

Гусыня, испуганная криками, отпрянула, а гусята метнулись за нею. Но скоро мать успокоилась, повернулась грудью по течению, поплыла быстро-быстро и выскочила на доску. Чуть проковыляв от края, она приказала: Гуси стремительно разгонялись, выпрыгивали на тесину и ковыляли по. Я отползал назад, дальше от черной жуткой полыньи. Уже на крепком льду я схватил тяжелую гусыню на руки, зарылся носом в ее тугое, холодное перо.

Ребята согнали гусей в табунок, подхватили кто которого и помчались в деревню. Я припер домой гусыню, шумел, рассказывал, захлебываясь. Узнавши, как я добыл гусыню, бабушка чуть было ума не решилась и говорила, что этому разбойнику Мишке Коршукову задаст баню.

Гусыня орала на всю избу, клевалась и ничего не желала. Бабушка выгнала ее во двор, заперла в стайку. Но гусыня и там орала на всю деревню. Ее отнесли в дом дяди, куда собрали к ней всех гусят. Тогда гусыня-мать успокоилась и поела. Левонтьевские орлы как ни стерегли гусей -- вывелись. Одних собаки потравили, других сами левонтьевские приели в голодуху.

С верховьев птицу больше не приносит -- выше села ныне стоит плотина самой могучей, самой передовой, самой показательной, самой Запах сена По сено собираются с вечера. Дедушка и дядя Коля, или Кольча-младший, как его зовут в семье, проверяют сбрую, стучат топорищами по саням, что-то там подвязывают, подтесывают, прикрепляют. Мы с Алешкой крутимся во дворе, чего-нибудь подаем, поддерживаем, но больше находимся не у дел -- глазеем.

На нас цыкают, прогоняют с холода домой, но мы не уходим, потому что уходить никак. У нас одна лошадь, саней подготавливается трое.

Старые сани вытащили из-под навеса. К ним пристыла серая, летняя пыль, скоробились сыромятные завертки, порыжели полозья. Вот эти-то сани и колотят обухом, проверяют и подлаживают.

Все ясно -- еще две лошади запрягать. Их приведут от соседей или родственников. Вот Кольча-младший взял две оброти, закинул их на плечо, высморкался, подтянул опояску потуже, засвистел и двинулся со двора. Кольча-младший нас не прогоняет, но и не привечает. Он идет по улице, насвистывает. Концы холщовой опояски, выпущенные для форса, болтаются у него по бокам, шапка на левом ухе, чуб на правом. Хороший человек дядя Кольча-младший, он не прогонит нас домой. Кольчей-младшим его зовут оттого, что у бабушки и дедушки было много детей и всем разных имен не напридумывалось, вот и есть у нас Кольча-старший и Кольча-младший.

Но все выросли, отделились, живут своими семьями, и остались в доме мы с Алешкой да Кольча-младший, не считая бабушки и дедушки. У меня нет матери, у Алешки отца. Алешка в нашей семье особый человек -- он глухонемой.

Говорят, остался он будто бы дома один -- бабушку унесло куда-то. И вздумалось ему полезть на угловик, где стояли тяжелые иконы и по случаю какого-то праздника светилась лампадка. Иконы повалились на Алешку.

И ушибли они его или же испугался он нарисованных богов, но все старухи считали, мол, именно от этого греха Алешка онемел. А отчего он оглох -- старухи объяснить не. Алешку все жалеют, я его люблю, и мы с ним деремся. Сильный он и злой. Мы то играем, то деремся. Бабушка разнимает нас и мне дает затрещину, Алешке только пальцем грозит. Никто не трогает Алешку, кроме меня, потому что он и без того "Богом обижен", а мне-то наплеватьПоддаст мне Алешка, и я ему поддам, потому что никакой разницы между собой и им я не вижу.

Мы спим вместе, едим вместе, играем вместе и вот за конями идем. Коней этих, Лысуху и Гнедого, Кольча-младший выводит со двора дяди Вани, старшего бабушкиного сына. Мы ждем у ворот, Кольча-младший дает мне Лысуху.

Я подвожу ее к заплоту, взбираюсь на него и уж оттуда, сверху, падаю брюхом на выгнутую широкую спину Лысухи. Она поводит левым ухом, недовольно косит на меня глазом и норовит поймать зубами за подшитый катанок. Я отдергиваю ногу -- шалишь, кобыла, не тут-то было! Алешка трусит впереди меня на Гнедке и хохочет, заливается -- весело дурачку! Мы спускаемся по крутояру на Енисей. Кони скользят на облитом, заледенелом зимнике, скрежещут подковками.

Алешка перестает повизгивать и хохотать, Кольча-младший маячит ему, чтоб он схватился за гриву лошади. Кони сами идут к длинной проруби, огороженной елками и пихтами. Енисей в огромных торосах, сверкающих на морозном солнце, снежно кругом, остыло, неподвижно. Прорубь на широкой, заторошенной реке -- что живой островок, к ней охотно и весело трусят кони.

Прорубь по-за огорожей толсто занесена снегом. За елками и сугробами -- темная широкая щель. В ней клубится темная вода. Что-то спертое, непокорное ворочается подо льдом. Широко расставляя передние ноги, лошади осторожно подходят к проруби. А ну как Лысуха ухнет в эту воду, бездонную, холодную?. Конечно, Лысуха не пролезет в такую щель, но я-то запросто Лысуха пьет, и Гнедко пьет.

У Алешки испуганное лицо, он уже, как видно, и не рад, что пошел за конями. И вот мы в Санталове — всего километров двадцать от Крестцов, даже плохонький асфальт есть, но деревни Санталово практически не существует. Разбежалась она ещё в коллективизацию, осталось несколько дворов. В школе выбили окна.

Виктор Астафьев. Последний поклон

Евдокия Лукинична Степанова в м была уже замужем. Она на похоронах Хлебникова не присутствовала: Но она знала гостя и помнит. Муж её Алексей помогал копать могилу. Сын, тоже Алексей, был тут одно время председателем колхоза. Давно бы уже уничтожили тут и церковь и все памятные места, да остерегался он матери.

Мужа у меня ножом пырнули в м, и я осталась с двумя детьми. В коллективизацию лошадь у меня забрали, и она в колхозе сдохла. Но это уже не Степанова, а Даль. Прочитал я в книге у московского критика Михаила Лобанова, побывавшего тут в конце семидесятых, что увидел он в окно школы скамью, подпирающую потолок, чтобы не рухнул.

Описал баньку, которой уже давно не было, имена перепутал. Мы стояли возле места, где была школа: И ещё углубление на пригорке от бывшей баньки — в мусоре и сорной траве по пояс. Хлебников подарил Степановым рукописную книгу, но где она, Евдокия Лукинична не помнит. Люди думали, у него чахотка. Никто к нему не приезжал, да мало кто говорил с. Вскоре у него отнялись ноги, и он не смог передвигаться. Помочь ему не. Плохо ему стало, и попросил он, чтобы отвезли в больницу.

Пробыл там какое-то время, но долго его не держали. Последнее письмо Хлебникова дрожащей от слабости рукой без даты из больницы А. Сообщаю Вам, как врачу, свои медицинские горести. Я попал на дачу в Новгородск. Боровенка, село Санталово 40 верст от негоздесь я шёл пешком, спал на земле и лишился ног.

Коростец, 40 вёрст от железной дороги. Хочу поправиться, вернуть дар походки и ехать в Москву и на родину. Коростец — это, конечно же, Крестцы. И тот факт, что из больницы пишет он доктору в Москву, печален. Он в плохом состоянии. Издатели под видом брата приходят ко мне в больницу, чтобы опустошить, забрать рукописи, издатели, ждущие моей смерти, чтобы поднять вой над гробом поэта. И по нескольку лет заставляли валяться стихи.

У него были галлюцинации. Никто к нему в больницу не приезжал, понятия не имели, где он и что с. То, что записывал, он прятал в наволочку и спал на. Насчёт того, что они ценить умеют только мёртвых, правда, сказанная мягче и весомее другим поэтом. В больнице ему стало ещё хуже.

Ещё три недели мук, ибо в больнице никак его не лечили. По другим источникам, у него ещё был туберкулез в открытой форме, гангрена, но это домыслы. Начались пролежни, никто за ним там не ходил, не ясно даже, кормили.

Митурич раздобыл телегу и увез полуживого поэта обратно в Санталово. Говорят, морские слоны уходят из стада в морскую пучину, когда предчувствуют близкую смерть. Особая порядочность этого человека сказалась в критический момент его жизни. За полмесяца до смерти тяжело больной поэт попросил, чтобы его перенесли в заброшенную баню, чтобы не заразить обитателей дома, в особенности детей. Хлебников сам попросился в баню, чтобы не заразить хозяев. Положили его в баньке. Муж ходил, подкладывал ему соломки.

Перед смертью больной попросил, чтобы ему васильков букет принесли. Возможно, малярия привела к сердечной и почечной недостаточности, но это наши сегодняшние домыслы. Умер, и всё. Узнали старики, стали гроб делать. Положили его в гроб и сразу поставили гроб на телегу, повезли.

От Санталова, где стояли когда-то школа и та банька, до погоста в Ручьях часа два ходу. За телегой, на которой стоял гроб, брела кучка людей — пятеро мужчин и одна женщина. Никого из них в живых нынче нету. В Ручьи мы приехали на машине окольным путём. Старая дорога мимо озера Маковское, где на холме было барское имение, заросла.

А у подножия холма сходятся две маленькие речки — Аньенка и Олешня. Хлебников туда ходил гулять, там тогда форель водилась. На погост нас повела баба Саша — Александра Ивановна Сродникова. В похоронах тогда она не участвовала, но жила рядом с кладбищем и присматривала за могилами.

Кладбище — заросшее и неухоженное, укрытое могучими деревьями от непогоды, церковь разорена, но кругом чисто, красиво и спокойно. Привезли гроб на погост Ручьи, который позже оказался в центре колхоза.

Тихо опустили в могилу под сосной, даже поспешно — без слов, без торжества, без ритуала. На сосне Петр Митурич высек имя: Потом посадил возле холмика рябину и две березы. Кто-то уже в наше время поставил досточку с датами жизни и смерти. Пошли по высокой, никогда не кошенной полувысохшей траве между могилами, среди которых и последнее пристанище Председателя земного шара. Могила Хлебникова заросла пышной крапивой, руки и ноги у нас вспухли волдырями.

Кора на сосне слезится смолой. Фамилии Хлебников не. Но имя Велимир чудесным образом не заросло, хотя и почернело, так что едва можно догадаться, если знаешь. Степанова давеча сказала, Хлебников, мол, завещал, чтобы на могиле его лежал букет васильков, и их ему регулярно клали.

Гурчонок уверен, что это придумано для красоты. Если даже и сказал что-то Хлебников насчёт васильков, то собирать и носить, да ещё регулярно, было некому. Утром в 7—8 час. Дышал ровно со слабым стоном, периодически вздыхая глубоко. Дыхание и сердце постепенно ослабевало и в 9 ч. Обратите внимание, что могила вырыта была мелкая: Митуричу осталось хлебниковское наследие: Большинство рукописей поэта, которые, как писала Лиля Брик, он легко терял или оставлял где ни попадя в своей собачьей жизни, пропали.

Молча мы возвращались с погоста. В Крестцах познакомились со школьной учительницей. Она вообще ничего не слыхала про Хлебникова, ей не до этого, не говоря уж о детях. Стихов Хлебникова в окрестных библиотеках не нашлось. Смерть как путь в бессмертие У Хлебникова было чувство смерти. Всю сознательную жизнь он о ней. Я чувствую гробовую доску над своим прошлым. Свой стих кажется мне чужим. Не раз обращали внимание, но никто ещё не объяснил роковую цифру 37, завершающую жизнь больших русских поэтов, начиная с Пушкина.

Жизнь Хлебникова тоже оборвалась на м году. В автобиографии он написал: В году был назван великим гением современности, какое звание храню и по сие время. Пошутил или самоуверенно констатировал факт? Он написал эпитафию себе, которую, конечно же, проигнорировали. Пусть на могильной плите прочтут: Нет, он не считал себя пророком, как некоторые другие русские самоуверенные писатели, он лишь мечтал быть им — большая разница!

Он называл себя усталым лицедеем, а людей — мыслящими пчелами. В м году Хлебников спрашивал: Не следует ли ждать в году падения государства? Предлагал закончить великую войну полётом на Луну. Человек, который называл себя безусловным материалистом, был чистым идеалистом. В каком-то смысле он анархист, бродяга, бездомный.

Дважды лежал в психушках, жил под красными и под белыми. По-видимому, и то и другое, и наверняка немножко третье. Гам гра гра рап рап. Пошлите такое стихотворение в любое издание мира — его не опубликуют. А ведь так же играл звуками, например, Чуковский: И, конечно, Хармс с обэриутами.

И вся так называемая поэзия минимального выражения. От зари и до ночи Вяжет Врангель онучи, Он готовится в поход Защищать царёв доход. Сергей Городецкий назвал Хлебникова вождём и зачинателем футуризма, что разозлило, задев самолюбие, здравствовавших поэтов. Все они хотели считаться зачинателями, и это можно понять.